ВЯЧЕСЛАВ ПЬЕЦУХ:
"Я не сверху и не сбоку, а внутри народной жизни"

ПЕРСОНА

Беседу вел Сергей ШПАЛОВ
Фото Ирины КАЛЕДИНОЙ

В.Пьецух

Вячеслав ПЬЕЦУХ отметил свой 60-летний юбилей, и хотя писатель говорит о бремени возраста, мы, читатели, констатируем его замечательную форму и творческую активность, которая и была по заслугам отмечена Новой Пушкинской премией. Пьецух много пишет, причем выступает в не очень распространенном сегодня жанре - он автор недавно вышедшего 750-страничного тома эссе "Низкий жанр". С кризиса сегодняшней эссеистики мы и начали разговор.

- Вячеслав Алексеевич, вы относитесь к числу тех редких сегодня писателей, которые до сих пор грешат эссеистикой. По-моему, это очень важный жанр. В конце 1980-х - начале 1990-х случился пир эссеистики, потом что-то произошло, эссе ушло на второй план. Сегодня считаные люди, в том числе и вы, отваживаются работать в этом жанре. Как вы думаете, что произошло?

- За эссеистику вообще я отвечать не могу, скажу за себя. В какой-то прекрасный момент мне стало совестно апеллировать к описаниям природы, прямой речи персонажей и т.д., захотелось высказаться, что называется, напрямки, без экивоков. Как у Отца нашего Иисуса Христа: да - да, нет - нет, а что прочее, то от лукавого. Отсюда пошла моя эссеистика.

Источником эссеистики является мысль: если тебе есть что сказать, получится эссе. Если же говорить о феномене отсутствия эссе в сегодняшней нашей литературной культуре, надо признать крайне важный факт: нация отдыхает. Возникла пауза, настала эпоха неталантливых людей. Это извинительно, мы как нация столько сделали для мировой культуры, что можно и передохнуть. Сейчас ничего нет ни в литературе, ни в театре, ни в кино.

- Вы уверены, что это пауза, а не конец?

- Кто знает? Не хочется верить, что конец. Слава богу, живем тем, во что нам хочется или не хочется верить. Александр Иванович Герцен еще 150 лет тому назад написал, что единственной целью и итогом того, что мы называем прогрессом, является мещанин. История в конце концов воспитает мещанина - безобидного, тихого, заинтересованного лишь в своих мелких делах - и на этом история кончится. Это крайне печально, но с этим необходимо считаться. Так что бог весть.

Надо сказать, что меня всегда изумляло одно обстоятельство: насколько наивными людьми надо быть, чтобы связывать демократические свободы и гражданские права со счастьем человеческим. Это настолько несочетающиеся явления! Еще Лев Николаевич Толстой говорил: мне говорят, что я несвободен, а я взял и поднял правую руку. Проблема решена! Это было сказано примерно в 1881 году. Если бы люди прочли это, все было бы намного проще. Нет: потребовалось социал-демократическое движение, раскол оного на большевиков и меньшевиков, море крови и, в сущности, уничтожение нации. А ведь нужно-то было всего-навсего - усвоить две строчки из Толстого.

- Ваши эссе обладают интересным эффектом: на поверхности они русофобские - это даже не нужно доказывать, все на поверхности, - но по прочтении становится понятно, что у вас одна боль, одна идея, одно устремление - это Россия. Почему так?

- Должно быть, потому, что я не чувствую себя писателем - избранником небес, и всю жизнь живу народной жизнью. Полгода я живу в деревне в Тверской губернии, это совершенно крестьянская жизнь: у меня газон, огород, забор, который, по русскому обыкновению, валится, и т.д. Я все могу, но не все умею, поэтому связи с крестьянами у меня самые плотные. Я нормальный русский мужик, живущий нормальной русской жизнью: я работаю, насколько хватает сил, я выпиваю безобразно, думаю, каждый сможет продолжить этот ряд. Если когда-нибудь обнаружится настоящий литературовед, который сдуру мною займется, он напишет: Пьецух был всего лишь тонким знатоком русского дурака. Повторяю, я внутри народной жизни, не сверху, не сбоку, а внутри, поэтому она мне открывается. А открывается она в поразительном несогласии формы и существа. С одной стороны, я понимаю и чувствую, насколько это прекрасный народ, может быть, самый тонкий народ из всех, с которыми я имел дело. С другой стороны, я знаю, насколько это несчастный, безобразно воспитанный, абсолютно аморальный народ.

- И как вы с этим справляетесь?

- Вот уже 34 года я пишу об этом. Это неразрешимое противоречие, как бензин для автомобиля, выступает для меня источником движения. Понять это невозможно! В нашем уездном городке жил Юра Осокин, умница, он постоянно думал, выстраивал теории, например, вроде федоровской о воскрешении всех умерших, мы все время что-то обсуждали, много играли в шахматы, однажды он взял и украл у меня ружье. Как это объяснить?! Дело не в ружье, а в способности украсть его у друга. Это же неразрешимо! Фантастический народ, поэтому и литература фантастическая! Настоящая русская литература всегда фантастическая - не в смысле Жюля Верна, а в смысле Достоевского.

- Как вы думаете, такое устройство русского человека ниспослано свыше или оно является продуктом некоего социально-исторического развития?

- Конечно же, второе. Нет такого народа-страдальца, как наш. Ни одна нация, наверное, не выжила бы в результате того, что испытал русский народ. Шла бесконечная война с азиатским началом и азиатскими ухватками наших руководителей, начиная с древности и заканчивая большевиками. Последний удар нанесли именно большевики - русских больше не существует. Я политикой не интересуюсь, но иной раз просто зло раздирает, когда я вижу некоего господина, который в преддверии очередных выборов начинает рассказывать, что у нас понаделали демократы. А ты знаешь, что большевики выбили русского человека, как в свое время выбили в Европе единорога! Нет больше настоящего русского человека - культурного, отличающего добро от зла! Сейчас бабам рожать вредно, это значит сегодня увеличивать количество зла.

- То, что вы говорите, чрезвычайно пессимистично.

- Это реализм. А на практике получается вот что. Время от времени, как это ни странно, я читаю лекции о культуре бизнесменам, причем это дельцы нового поколения, а не те, которые заработали в смутное время. Это просто удивительно! Они смотрят на русского писателя горящими глазами, в них проснулось то, что в России всегда было главенствующим, - почитание русского таланта. Они слушают меня с открытыми ртами. Вот почему я не так пессимистичен, как могло бы быть, практика жизни мне в этом помогает. Теоретически все должно лететь в тартарары, но, думаю, Русский Бог настолько велик, что он поможет нам все это перемолоть. Мой оптимизм укрепляет еще одно обстоятельство: мы ни при каких обстоятельствах не должны были победить в Великой Отечественной войне, а победили. Еще один пример: нация спивается со времен Владимира Красное Солнышко, и никак не сопьется. Талант - это такая сила, которую даже пропить нельзя. Чудо в нашей жизни - это реальная сила.

- Давайте поставим нехитрый мысленный эксперимент. От вас зависит выбор: Россия может стать спокойной, мещанской, сытой, чистой, предсказуемой страной со всеми вытекающими отсюда последствиями или останется иррациональной и богоспасаемой, зато время от времени будет появляться Достоевский. Что вы предпочтете?

- Во-первых, я сам себе Россия. Внешняя сторона жизни меня мало волнует, я сам ее выдумываю. А во-вторых, если бы выбор стоял так остро, то, разумеется, не нужно нам ни равенства, ни свобод, дай нам нашу горькую, но крайне интересную долю.

- Когда вы произносите "русская литература", я представляю, что есть содержание этого феномена для вас. А сегодня, по-вашему, существует русская литература?

- Конечно, существует. Потому что есть Андрей Битов, есть Володя Маканин и еще целый ряд писателей. Она ПОКА существует. Что будет дальше, бог весть. Но русскому писателю помирать не так ужасно, потому что он знает, что у него впереди лет двести точно. Это относится даже к среднему писателю. Так что наша литература будет еще существовать только в силу инерции.

- Ваша книга "Низкий жанр" вышла параллельно с новым сборником эссе Виктора Ерофеева - примерно в одно и то же время и в одном и том же издательстве. Могли бы вы определить разницу в собственном методе и методе Ерофеева?

- Мне очень трудно ответить на этот вопрос. Мы с Витей хоть и товарищи, но я его сто лет не читал. Вообще за текущей литературой, кроме книг близких друзей, которые нельзя не прочесть, не слежу. Тут сказывается и трагедия возраста: почитать нечего - все прочитано. Я читаю на ночь Чехова, но это чистой воды медикаментозное чтение: для очищения души, в качестве умаления кровяного давления и снотворного. Уже интересно, чтобы писалось свое, чтобы жена находилась в хорошем расположении духа и собака была здорова.

- А для вас важно быть прочитанным? "Низкий жанр" - это не книжечка, это увесистый том.

- Писание само по себе стремительно-увлекательное занятие, это соединение каторжного труда с соитием, этот процесс настолько захватывает, что результат уже не волнует.

В шестьдесят лет ценности уже другие. Труд становится потребностью физиологической, все остальное - постольку поскольку. Я очень люблю красивую одежду, есть она - великолепно, нет - перебьюсь. Кто же не хочет много денег? Есть они - хорошо, нет - я спокойно подохну под забором. Причем это будет так же красиво, как если бы я был одет во французский фрак и ездил бы на "Дьяболо".

Я достиг удивительного возраста: он красив, он интеллектуально точен. Ты все понимаешь, верно расставляешь акценты, грамотно посылаешь свои любовные токи к тому, к чему их следует посылать. Хороший возраст.

Я человек, который живет в углу, я сижу там, прижав к себе, как мешок картошки, русскую литературу и русскую душу, а рядом со мной моя жена, собака и две с половиной тысячи рублей пенсии. Я бесконечно счастлив и доволен всем тем, что произошло за те шестьдесят лет, которые я прожил. Лучше сложиться не могло. Жизнь удалась!

ПЕРСОНА

ВЯЧЕСЛАВ ПЬЕЦУХ: "Я не сверху и не сбоку, а внутри народной жизни"

MEMORY

Философия после Бодрийяра
Смерть культового мыслителя может превратить интеллектуальное поле в бесплодный пустырь

ПЕРВАЯ КНИГА

Горит свобода вполнакала
Вышел сборник стихов Ольги Кольцовой

МЕЖДУ ДЕЛОМ

МИХАИЛ АРДОВ: "К изящной словесности отношусь с иронией"

НОВИНКИ

Русский апокалипсис: вчера и сегодня