ВЯЧЕСЛАВ ЗНАТКОВ: В концлагере я пробыл год и четыре месяца

Анна ЖИДКИХ
Фото автора

В.Знатков

Воронежский художник и педагог Вячеслав ЗНАТКОВ, человек поразительного жизне- и дружелюбия, "любезен народу" не только в силу того, что он, крепкий профессионал, давно и прочно занял достойное место на пространстве региональных культуры и образования. Член Союза художников России с почти сорокалетним стажем, участник бесчисленного количества художественных выставок самых серьезных "калибров" (всероссийские и международные - в ассортименте), руководитель творческого объединения "Логос", работающего при Воронежском государственном университете, Знатков - отчасти белая ворона среди коллег по цеху. Мало того, что воспитанников для своего "Логоса" не фильтрует ("Из способного человека мастера сделать - не великая доблесть. А ты попробуй из любого ребенка профессионала вырастить..."), Кузьмич, как зовут Знаткова в глаза и за глаза, знаменит еще и потрясающей биографией, трагические страницы которой написали "сороковые, роковые".

- Расскажите, Вячеслав Кузьмич, свою страшную "расстрельную" историю .

- Родился я в Брянской области, которая во время войны превратилась в партизанский край. Маленький хуторок Никольский Суземского района; километрах в трех - железная дорога. То, о чем вы спрашиваете, произошло в 43-м году, мне было шесть с половиной лет. Мы жили, со всех сторон окруженные лесами, и войну поначалу ощущали только тогда, когда по хуторской дороге проходили немцы, партизаны, солдаты русские. Они рыли окопы - прямо посреди дороги, останавливались у нас на жительство. Бомбы залетали часто; реки поблизости не было, и мы, маленькие дети, купались в огромных воронках, залитых дождями... Однажды купаемся - слышим выстрелы... А у нас около дома - подвал громадный; несколько человек, в том числе и я, побежали туда. Видим - от подвала партизаны отъезжают: на лошадь загрузили миномет - и умчались. Пятьсот метров от леса - шлях такой; там они стреляли по врагу. Постреляли и уехали. А немцы следом окружили хутор, и началась бойня...

Это был карательный отряд - все в коричневых рубашках. Сгоняли на улицу человек по тридцать-сорок. Ставили два пулемета и... Расстреляли около пятисот человек; в основном - женщин и детей. Тех, кто пытался бежать, - из автоматов косили. Когда я попал под огонь, почувствовал удар в ногу, в голове все завертелось. Упал. Очнулся в три часа ночи; кругом гарь, дым, а надо мной бабушка лежит. Живая. "Отче наш" читает. Потом встала на четвереньки, пытается ползти. Дышит, а из разорванной груди и со спины - куски, лохмотья какие-то ходят туда-сюда. Я из-под нее вылез...

- Даже не раненный ?

- Меня оглушило, пули, мне кажется, прошли по касательной: голову обожгло. Лысина потом там была... Ну бабушка домой поползла, я - за ней. Услышал материн голос; в подвале нашем они лежали - мать, сестра, брат и еще одна женщина с грудным ребенком. Спрятались и не вышли. Это я всегда выходил - с немцами драться. С автоматом самодельным; немцы шли по улице, видели меня - хохотали. Мать выхватывала автомат - и об забор... Так вот, она раненая лежит - коленную чашечку вырвало - спрашивает: "Что болит?" "Нос", - говорю. Видно, долго он был придавлен.

- А с бабушкой-то - что ?

- Она сразу умерла, как только до дома доползла; я все детали помню. Некоторые удивляются: как это, ты ж ребенок был? А разве такое забудешь? Помню солдата немецкого, который в меня стрелял: даже руки его! Он ведь стоял метрах в десяти... Помню, расстрелянные люди лежали, как снопы - друг на друге. Дружка своего увидел: мальчик немного помоложе меня был - лежал сверху кучи с открытыми глазами. Белый-белый, а глаза - голубые-голубые. И рубашка голубая, в белый горошек. А лицо - все в дожде... Так вот, попал я в подвал, а выходить оттуда - как? Хотя бы пить? Немцы сунуться боялись - вдруг заминировано? Только гранаты бросали. А потом бросили зажигалку, чтобы мы там сгорели. Но ничего не вышло: на эту зажигалку упал огромный чугун с известью, из которой делали соль; известь кипятили, накипь снимали и ею солили картошку... Пролежали мы в подвале три дня. Пили какую-то настойку из трав. А еще брат ходил за водой в криницу: принес - а она сладкая. Глянули - то кровь застыла кусочками; она туда стекала, когда людей расстреливали. Как раз дождь шел... И вот брат принес половину ведра крови. Но мы все равно это пили. В каком-то уцелевшем доме нашли прокисший суп, он уже шумел - и его съели... А потом немцы приказали собрать всех оставшихся в живых. Мать, помню, вынесли на одеяле - она воздуху глотнула и потеряла сознание...

Согнали нас в какую-то хату, подкатили бортовую машину, положили туда раненых - куда-то везти. А брата с сестрой, как и остальных здоровых, - угоняют. И меня - с ними хотят. А я маленький совсем, соседка и просит: "Да пусть он с матерью". Соседи собрали маме узелок: бутылочка воды, еще что-то. И я - тут же. Ну немец походил-походил вокруг нас - выбросил, в конце концов, узелок. А меня не тронул. Я в уголке кузова прижался - тихо-тихо сижу. И повезли нас; дорога - сплошные ямы. Пока доставили - половина раненых умерли. Я в пути видел - впервые в жизни - как у женщины из вены кровь бьет в высоту; потом мне достался ее пиджак - весь в крови. После войны в школу в нем ходил...

- А куда вас привезли ?

- В концлагерь. Не только для военнопленных; мирные жители там тоже были. Жили за колючей проволокой. В сарае, где прежде лошади содержались: узкие длинные окошечки, на полу - навоз, соломой застеленный. Люди лежали рядами; многим было нечем даже накрыться. Есть хотелось страшно; кто мог - вылезал на улицу. Грызли кору с деревьев, листья. Привезут хлеб мужчины какие-то - полицаи, наверное, - бросают через колючую проволоку, а буханка взрывается: зеленый дым оттуда. Пенициллин. Где что испортится - то и кидали нам. Еще шелуху от гречки ели: я запах гречки с тех пор долго-долго не мог переносить. И мясо давали: лошадь. Шерсть черная уже отслаивается, запах противный; все это обсосешь...

- Сколько же вы пробыли в концлагере ?

- Год и четыре месяца. Мы с мамой там тифом переболели. Она, помню, без сознания лежала, а над ней - рой мух. Один немец ветку сломал: "На, - говорит, - отгоняй мух от матери". И дал мне за это конфет: леденцы такие в форме таблеток...

- Что тогда испытали ?

- Я вообще ничего не понимал: где нахожусь, зачем? Живу да живу, как животное - без эмоций. Только когда приходили кровь брать - в окно убегал. Заползал в лопухи и целый день там сидел, чтобы меня не заметили. А по поводу того, что не все немцы были плохие... Рядом работала столовая, где солдаты питались. И стоял ящик для отходов, сбитый из досок. Выльют туда помои - сверху задержатся очистки какие-нибудь, картошки горелые. Я это все в фуфайку набью, веревкой подпояшусь и несу своим... А банку консервную найдешь - и лижешь ее, и лижешь, и ногтями, которые не стригутся никогда, остатки выковыриваешь: ну так это вкусно, такой запах!.. Раз я нырнул в этот глубоченный ящик, и меня там один старик поймал. За ноги сзади схватил. Я вырвался - и головой о землю! Потерял сознание. Так он меня подтащил к колонке, умыл. Потом взял за руку, повел в столовую. Показывает: вот сюда ходи. Взял со столов картошку с подливой, дал баночку консервную. И я с этой баночкой сижу в уголке, жду: кто чего не доест - меня подзывают: бери. Я возьму, тут же поем - рукой. И дальше сижу. Опять набираю баночку - и тихонечко через забор с нею, к матери... В лагере должны были расстрелять всех - второй раз. Когда немцы отступали. Уже и могилы вырыли, но побить не успели. Нас освободили.

- С могилами - самый страшный лагерный момент ?

- Самое страшное: черви, которые раны объедают. Я спал под топчаном больной матери, на полу, в одном саке, и так эти черви кусались - ночи напролет не мог заснуть.

- А куда вы, освобожденные, подались ?

- Да в свой подвал. Нас на лошади встречал председатель колхоза; то ли мать ему письмо писала - не знаю. Хутор был полностью сожжен. По весне я искал в земле гнилую картошку двух-трехлетней давности. Печку сам топил: испеку - поедим эти картошки, потом рвота начинается. Желудок печет. А еще нам приносили по две-три картошки за то, что мать на картах гадала: живой жених или нет? И мечтала: "Вот, Слав, весна придет - мы с тобой посадим картошку, наедимся"... Я вырежу глазки из клубня, в баночку воды налью - и туда их. Вода настоится, посолю ее - и ем. Весной посадим эти обрезки - ну что из них вырастет? Выжили благодаря лесу: собирали яблоки лесные на компот, хоть он и кислый жутко получался - сахара-то не было. Мальчишки гнезда искали; одного воробья делили на всех поровну. Сову какую-нибудь поймают - должны ее съесть. Грех, вроде, нельзя живое убивать, а есть-то хочется... Лично я никого убить не мог, а уже убитых птичек чуть-чуть обожжешь на костре от перьев, да и съешь вместе с кишками... Лук еще был в лесу, грибы, ягоды. Побеги на соснах - молодые шишки - съедались так быстро, что сосны у нас не росли лет пять. Щавель, лебеда, крапива - это я ел, когда уже в школу ходил. Первые три класса вообще не знаю, как учился, - все время есть хотел. Сидел на уроках и за желудок держался.

- А в чем одет был ?

- У сестры были рейтузы, которые почти полностью сгнили. Мать резинки со штанин сняла, из мешка с немецким орлом вырезала кусок, пришила к "ногам". И я в этих рейтузах пошел в первый класс - с обнаженным верхом. Потом из тех же мешков мать мне штаны на зиму сшила: страшно кусучие. Нижнего белья - никакого; эти штаны всю кожу стачивали. А сверху - фуфайка; рубахи под ней не было. Потом уже - кто-то что-то выбросит, я и подберу... Всю жизнь так живу, потому что... Или живи хорошо - или творчеством занимайся. Выбрал творчество - сами знаете: не до хорошего... Меня иной раз пытают: почему столько работаешь, а до сих пор не заслуженный? Я, отвечаю, уже пять лет считаю себя народным! Знаю: я - очень посредственный художник. Среди таких, как Костя Коровин. А он ведь - не заслуженный! Так что я в этом контексте посредственность свою защищать не хочу.

- С чего началась ваша творческая судьба? Какой такой счастливый расклад позволил бедному голодному мальчику вырасти в профессионального живописца ?

- Я очень любил читать - с самого раннего детства. И "Тихий Дон" еще в начальной школе прочел, и Шекспира, и о художниках много чего попадалось. Ночами на печке лежал - мы к тому времени уже домик построили, мама со своими шестью рублями ссуду в колхозе взяла - и читал запоем. А рисовать начал углем: фанеру где-то находил, перерисовывал портреты - Ломоносова там. Потом мне один солдат краски подарил: кругленькую палитру засохшую. Я такую ценность даже трогать боялся. А пришло время - поехал поступать в художественную школу. Другого пути не было.

- Почему ?

- После седьмого класса окончил училище механизации и стал трактористом-машинистом широкого профиля с квалификацией слесаря. Работал на тракторе. Однажды вечером остановился где-то у воды и заснул. Трактор в воду и ухнул - ночью. Утром выбрался я из этого болота, пришел домой, матери говорю: "Я трактор утопил, меня в тюрьму

посадят". Она тогда: "Езжай к сестре, в Киев - поступай учиться". А денег-то нет, одни трудодни. Ну и приехал я на крыше поезда в Киев: все лицо от угля черное, одни зубы сверкают. К сестре пришел - она меня отмыла и в художественную школу повела. Экзамены вступительные сдал: по математике - кол. Прихожу к директору - документы забирать. На мне бушлат с протертыми локтями, штаны х/б, тоже с дырками, ботинки с завернутыми носками. Директор посмотрел: "Ты откуда?" А у меня ж - тракторист ведь - несколько слов для связи, остальное - мат. Объяснил, что к чему. "А сколько ты получил по специальности?" "По композиции и живописи, - отвечаю, - пятерки, по рисунку - четыре". "А учиться очень хочешь?" "Очень!" - у меня аж слезы выступили. Куда ехать-то? Назад в деревню? В тюрьму? "Ну ладно, - говорит директор, - ходи, раз очень". Добрым человеком оказался...

- А каким образом отразился в творчестве опыт пережитого в детстве? Наверняка ведь бесследно не прошел ...

- Конечно, не прошел: у меня много картин военной и лагерной тематики, но все они раздарены. Последняя серия недавно передана воронежскому музею-диораме патриотического воспитания, а вообще я часто родине работы дарил. Там, в галерее Дома культуры брянского райцентра Суземка, почетным гражданином которого я являюсь, висят сорок пять моих картин, в средней школе тоже кое-что есть. А еще - в Трубчевске Брянской же области; это очень старинный городок, о нем упоминается еще в "Слове о полку Игореве". В пятидесятые годы я там учился в ФЗО - на тракториста как раз. Первый раз хлеб тогда покушал... Теперь это уже не училище - сельскохозяйственный институт.

- Вы обмолвились о том, что картины не продаете, а дарите. Это что, принципиальная установка ?

- Да, не продаю - у меня другие ценности. Чувство огромное испытываешь, когда сделаешь человеку приятное: посмотришь ему в глаза - увидишь, что работа нравится, и от счастья сам не свой делаешься... Я не люблю, когда картины у меня надолго задерживаются, в мастерской стоят: для людей ведь пишешь - в люди они пусть и идут. Непродажными...

Печальная участь революционера


ВЯЧЕСЛАВ ЗНАТКОВ: В концлагере я пробыл год и четыре месяца


Загляните в Книгу судеб
Гороскоп с 25 июня по 1 июля


Человек родился