Главная | Форум | Партнеры

Культура Портал - Все проходит, культура остается!
АнтиКвар

КиноКартина

ГазетаКультура

МелоМания

МирВеры

МизанСцена

СуперОбложка

Акции

АртеФакт

Газета "Культура"

№ 1 (7761) 13-19 января 2011 года 2011г.

Рубрики раздела

Архив

2011 год
№1№2№3
№4№5№6
№7№8№9
№10№11№12
№13№14№15
№16№17№18
№19№20№21
№22№23№24
№25№26№27-28
№29-30№31№33
№32№34  
2010 год
2009 год
2008 год
2007 год
2006 год
2005 год
2004 год
2003 год
2002 год
2001 год
2000 год
1999 год
1998 год
1997 год

Счётчики

Под занавес

ДМИТРИЙ КОРЧАК: Российским начальникам певцы не нужны

ДМИТРИЙ КОРЧАК:

Беседу вел Дмитрий МОРОЗОВ


Д.Корчак

Один из наиболее востребованных в мире российских теноров Дмитрий КОРЧАК появляется сегодня в Москве примерно раз в год. И дело не в том, что он не может или не хочет выкроить больше времени в своем чрезвычайно плотном расписании. Нынешней осенью, как и все последние годы, он выступал в столице с Национальным филармоническим оркестром России, исполнил среди прочего фрагменты из своих новых, предстоящих в нынешнем сезоне работ, – “Дочери полка” Доницетти и “Отелло” Россини. После одной из репетиций этого концерта певец дал эксклюзивное интервью газете “Культура”.

Когда в вашу жизнь вошла музыка?

– В музыке я с детства. Я учился в хоровом Училище имени Свешникова, пел в хоре, а потом, окончив училище как дирижер, перешел в Академию хорового искусства – также на дирижерский факультет. В академии стал параллельно заниматься и на вокальном факультете. В итоге уже через пять лет я окончил ее с двумя дипломами – как дирижер и вокалист.

– Но еще до окончания на вас обратил внимание Владимир Спиваков…

– Владимиру Теодоровичу меня показали Виктор Сергеевич Попов и Георгий Агеев, который тогда был директором “Виртуозов Москвы”. Это было на фестивале в Кольмаре, во Франции, которым руководит Спиваков. И он пришел на концерт, послушал меня в составе хора, где я исполнял какие-то сольные произведения. У Владимира Теодоровича тогда как раз зародилась идея сделать оперу “Моцарт и Сальери” в полуконцертном исполнении. На партию Сальери он уже присмотрел Сергея Лейферкуса, маститого певца, который будет играть также маститого композитора, и хотел на роль Моцарта молодого парня, чтоб был контраст на сцене. И он мне сказал: “Посмотри партию”. Через два месяца я пришел к нему домой, спел, и он сказал: “Все, беру тебя”. Мы с “Моцартом и Сальери” объездили полмира. И примерно в это же время Агеев познакомил меня с моим будущим педагогом Дмитрием Вдовиным.

О вас тогда говорили: способный мальчик, но вряд ли его голос прозвучит в большом зале.

– Проблема была не только в этом. Я в детстве не был солистом, у меня это не получалось. Я любил петь в хоре, но выходить и петь сольные партии боялся. У Вдовина занимались и другие ребята из хорового училища. Естественно, все мы были зажаты и петь могли только по стойке смирно. Его задачей было нас раскрепостить и придать самому звуку другую форму – более оперную, чтобы можно было выходить на большие сцены. Конечно, он учил нас и выносливости: выходу на сцену предшествует ведь еще месяц репетиций, где вы должны по шесть-восемь часов в день петь, при этом двигаясь и прыгая, так что многие певцы к генеральной репетиции подходят уже без голоса. Дмитрий Юрьевич подолгу с нами работал, у него очень хорошее ухо, и благодаря ему многие вышли на правильную дорогу, нашли себя в этом оперном мире.

– Легко ли вам было доучиваться-переучиваться и почти одновременно начинать работать в театре? Ведь вы примерно тогда же пришли в Новую Оперу?

– Да, к Вдовину я пришел в конце учебного года, и летом мы с ним готовились к Конкурсу Глинки. А в сентябре я поступил в Новую Оперу. Евгений Колобов всегда трепетно относился к певцам и очень любил ребят из академии: ему легко с нами работалось, потому что мы моментально понимали его жесты и слова. Он часто спрашивал: ребята, что вы хотели бы спеть, давайте попробуем это или то. Мне, например, в первый год дали партию Лестера в “Марии Стюарт”. Я ее выучил, сдал – была вся комиссия вместе с Колобовым, и на вопрос, как я себя чувствую в этой партии, сказал: “Считаю, что еще рано”. И я ни разу не исполнял эту партию на сцене Новой Оперы.

– Зато довольно быстро спели Ленского, Моцарта, Берендея, Альфреда…

– “Травиата” была чуть позже. Как-то Колобов встретил меня в буфете и спросил: “Митя, а ты не думал по поводу Альфреда?” Я говорю: “Евгений Владимирович, мне пока не по возрасту…” А он: “Нет, ты не понял: делать “Травиату” со мной, с Колобовым, – об этом ты никогда не думал?” Я отвечаю: “С вами я готов попробовать”. Я выучил и сдал ему партию, он остался доволен и сказал: “Не волнуйся, мы ее сделаем, и я буду ходить на все твои сценические репетиции”. Он действительно был на всех репетициях и говорил: “Это я специально, чтобы ничего не случилось, чтобы ты не перенапрягся и спокойно вошел в эту роль. И знай, что всегда буду стоять у тебя за спиной, всегда тебя прикрою”. Так все и было. На спектаклях он помогал певцам, был для них помощником, а не руководящим звеном.

На следующий год после внезапной смерти Колобова вы участвовали в концерте его памяти в БЗК. Потом была премьера “Искателей жемчуга”, а вскоре вы на некоторое время исчезли с российского горизонта, активно “пошли” на Западе… Как произошел этот скачок, с чего все началось?

– На самом деле, это два разных вопроса: один – как началась моя карьера в Европе, и второй – почему сегодня я здесь редко бываю. Началось все с конкурсов. Я поехал на Конкурс Франсиско Виньяса в Мадрид, поехал на Operalia Пласидо Доминго, стал лауреатом этих конкурсов. Меня заметили агенты, стали устраивать мне прослушивания, с ними я объездил всю Европу и получил первые дебютные контракты в разных странах.

И с каких партий вы начали?

– Это очень важный момент, потому что я сразу поставил себе цель: войти в Европу не с русским репертуаром. Это очень трудно. Часто, когда на прослушивание приезжаешь, сразу слышишь: “Ты русский? Хочешь спеть “Онегина” или что-то еще подобное?” Причем многие директора, совершенно не зная русского оперного репертуара, предлагали… “Пиковую даму”! И я решил, что русский репертуар буду исполнять только тогда, когда в данной стране уже сделаю себе имя в репертуаре итальянском, французском, немецком… Поэтому мой самый важный дебют был в Римской Опере в “Сомнамбуле” Беллини. До этого я исполнил на Фестивале имени Тито Скипа “Искателей жемчуга”. После этого, если говорить об Италии, у меня сразу был “Фальстаф” Верди в Ла Скала, потом там же – “Stabat Mater” Россини и его же “Путешествие в Реймс” …

А потом был Ленский…

– Ленский был в Генуе, когда я уже три-четыре года пел в Италии… Мне позвонил мой агент и сказал: “Не хочешь ли ты Ленского?” Я говорю: “Теперь – с большим удовольствием”. Вот сейчас, в декабре, я буду петь Ленского в Валенсии. Но до того я уже исполнил в Испании “Сомнамбулу” Беллини, “Древо Дианы” Мартина-и-Солера, спел концерты с Лорином Маазелем...

Но отвечаю на вторую часть вашего вопроса. Когда мы уезжаем, когда появляется работа на Западе, то, конечно, очень трудно возвращаться в Россию, где мы становимся мало кому интересными и нужными, что с горечью приходится признать. Потому что все мои московские концерты за последние годы состоялись только благодаря некоторым очень близким друзьям, которые трепетно относятся к молодым музыкантам. И прежде всего я должен поблагодарить Георгия Агеева – человека, который всегда интересовался моей судьбой, который всегда болеет за молодых музыкантов и помогает им всеми возможными способами. И многие мои друзья тоже должны быть ему очень благодарны, потому что их судьба во многом изменилась с помощью этого человека.

– Но неужели Новая Опера – театр, в котором вы выросли, – ничего не предлагала?

– В Новой Опере я не работаю уже года два-три, и предложений из дирекции исполнить какие-то партии мне не приходило. Как, кстати, и многим другим певцам. Я очень надеюсь, что ситуация изменится, но проблема не только в Новой Опере. Проблема у нас в России состоит в том, что большинство начальников во многих инстанциях не следят за артистами, не умеют вести с ними диалог. Я знаю, что многие из моих друзей, уехавших за рубеж, с удовольствием выступили бы здесь. Потому что все мы любим эту страну, которая дала нам бесплатное и очень хорошее образование, дала педагогов, которые нас вывели в жизнь и поддерживают до сих пор. Я со своей стороны чувствую некую обязанность и поэтому обращаюсь всегда к Георгию Агееву с просьбой хотя бы раз в год сделать какой-нибудь сольный концерт, чтобы хоть как-то отдать дань нашей стране, нашей публике. И речь не идет ни о каких коммерческих проектах или заработках – нет, абсолютно. Единственное, что я всегда прошу, чтобы была интересная программа – такая, какую я хочу.

– А на Западе вы уже можете выбирать то, что хотите?

– На Западе трудно выбирать, но сегодня я могу уже от чего-то отказываться. А выбирать? В мае я пел спектакли с Риккардо Мути в Римской Опере, и меня спросили в дирекции: “Чего бы ты хотел в будущем?” Я сказал: “Пуритан”. И вот мне недавно пришло приглашение от Мути сделать с ним премьеру “Пуритан” (которых он последний раз дирижировал и записывал с Паваротти больше тридцати лет назад). Если это считается выбором…

– Поскольку вы произнесли именно это название, то очевидно, что вы рассматриваете себя сегодня в первую очередь как белькантового певца. Как-то так получилось, что вы с вашим однокашником Максимом Мироновым стали уже всерьез конкурировать в этом репертуаре с самим Флоресом.

– Да, нас сравнивают. Мы часто поем один и тот же репертуар, но типы голосов у нас разные. Максима, скорее, можно сравнить с Флоресом, потому что и Максим, и Флорес – это очень редкие россиниевские голоса. Я тоже немножко пою Россини – мне нравится эта музыка и я нахожу ее очень полезной для моего голоса, многому на ней учусь в плане техники. Музыка Россини позволяет делать мой голос более эластичным. Я очень рад, что уже не раз выступал на фестивале в Пезаро, и в следующем году поеду туда вновь, но при этом отдаю себе отчет, что я все-таки не чисто россиниевский тенор. Мой репертуар – это больше Беллини, Доницетти, Моцарт. А вообще, когда тебя сравнивают с лучшими тенорами сегодняшнего дня – это совсем неплохо.

– Вы начинали свою карьеру с Евгением Колобовым. А в дальнейшем часто ли вы встречались с такими харизматичными дирижерами?

– Мне очень повезло, потому что я уже общался с Риккардо Мути, Лорином Маазелем, Зубином Метой, Риккардо Шайи, Альберто Дзеддой, Кентом Нагано, со многими русскими маэстро – Владимиром Федосеевым, Владимиром Спиваковым, Михаилом Плетневым …

– Про кого из них можно было бы сказать, что он перевернул какие-то ваши представления и заставил какие-то вещи делать по-другому?

– Про Мути. Я считаю его сегодня первым дирижером мира. Это человек, который работает ежедневно и нисколько не утратил интереса к жизни, к музыке, человек, которому интересна молодежь. Про него часто говорят, что это монстр. Да, он – человек трудный, но с теми, кто его понимает, он любит работать, создавать музыку. В своем немолодом возрасте он еще не утратил чистоты жеста. Он любит делать новую, никому не известную музыку, порой ради одного исполнения. Мы с ним сделали два очень трудных проекта – “Demofonte” и “Betulia Liberata” Николо Йомелли, и было очень интересно наблюдать, как он обогащает эту музыку за счет каких-то новых красок, оркестровых штрихов.

– А непосредственно с вами Мути занимался, или вы ему просто сдавали партию?

– Занимался – не то слово. Он может по шесть часов в день посвятить одним только речитативам. А как он работает над стилем! Все это безумно интересно. Еще он обладает талантом драматического актера и понимает, как всю эту линию выстраивать. Потрясающе работает над произношением, и потом, после спектакля, к тебе подходят итальянцы и говорят: “У вас какая-то странная фамилия – вы разве не итальянец?” Из уст носителей языка, я считаю, это самая высшая степень похвалы.

– Но вы ведь и живете в последние годы в Италии?

– В Италии у нас – дом для отдыха, а живем мы в основном в Австрии, в Вене, и школа у нашего ребенка там.

– А поете больше всего где?

– Когда я только начинал свою карьеру, то больше работал в Италии, но сегодня стараюсь распределить все так, чтобы в каждой стране было хотя бы по одному контракту.

– Сколько примерно спектаклей вам приходится петь за сезон?

– В среднем получается спектаклей пять – семь в месяц. Иногда больше. Я всегда предпочитаю полный репетиционный процесс и поэтому часто отказываюсь от спектаклей в Баварской или в Венской Опере, где дают всего два дня репетиций. Я очень люблю Венскую Оперу, но эта система репертуарного театра очень трудна для певца, требует огромных усилий и нервных затрат. Представьте себе: выйти петь спектакль в Венской Опере без сценических и оркестровых репетиций! Когда я там дебютировал, меня трясло неделю до этого. Я всегда предпочитаю, особенно если это трудная партия, иметь спокойный период, когда можно акклиматизироваться, попробовать голос вместе с мизансценическими движениями... А бывает, как два года назад, когда мне пришлось петь 15 спектаклей за месяц в Берлине, Цюрихе и Лондоне плюс сольный концерт в Москве. После чего я сказал жене: мне такие деньги не нужны, они совершенно не стоят этих трудов.

– Как складываются у вас отношения с современной режиссурой? На Западе ведь сегодня не принято возражать режиссерам – что бы они ни предлагали?

– В принципе, я не против современных постановок, и мне случалось участвовать просто в гениальных. Современная режиссура бывает очень профессиональной и талантливой, а иная традиционная постановка может оказаться скучной и беспомощной. Так что я за талантливых режиссеров, которые слышат музыку и очень хорошо знают оперу. Сегодня это – большая редкость, но если приходит такой режиссер, он может делать на сцене все что угодно, и это не будет в ущерб искусству. Чаще, однако, приходят режиссеры, которым важна только картинка, и они не прислушиваются даже к дирижерам, умоляющим сдвинуть певцов хотя бы на десять метров вперед, иначе те ничего не слышат и не могут сойтись с оркестром, или их вообще сажают спиной к залу… К сожалению, мы не можем изменить эту тенденцию, мы можем только ругаться, хлопать дверьми и отменять контракты… Если я вижу, что режиссер вменяемый и с ним можно что-то обсуждать, я добиваюсь каких-то изменений. Если режиссер совсем беспомощный, можно поменять все. Но бывают очень известные режиссеры, очень важные персоны, и с ними трудно спорить, потому что за ними стоит дирекция. Остается только хлопнуть дверью, уехать из театра и не выступать в этой постановке. Проблемы такого рода возникают, как мы знаем, в основном в Германии. Я стараюсь себя обезопасить и, прежде чем соглашаюсь на контракт, прошу прислать мне DVD или хотя бы навожу справки у людей, видевших постановку. Вот сейчас мне предстоит петь “Дочь полка” в Гамбурге – я посмотрел видеозапись и с большим удовольствием согласился, потому что очень хорошая постановка. А вот совсем недавно в Мюнхене у меня был “Любовный напиток”. Там Неморино должен взбираться по приставной лестнице метров на десять и петь “Una furtiva lagrima” на фонарном столбе. Я сразу же сказал, что не полезу туда, и спокойно пел внизу, никто мне ничего не сказал.

– А часто ли вам приходилось сталкиваться с такого рода задачами, если и не совсем уж невыполнимыми, то, по крайней мере, идущими вразрез с возможностью нормально исполнить партию?

– Обычно в таких случаях я поступаю очень просто: прошу режиссера вначале сделать это самому. И часто режиссер либо падает, либо просто не может этого сделать. Такой эксперимент я проводил много раз. Или я просто соглашаюсь с режиссером, а потом на спектакле делаю так, как мне удобно. Тем более что режиссеры, как правило, после генеральной репетиции уезжают по домам.

– Нуждаетесь ли вы сегодня в помощи своего педагога, или уже чувствуете себя в профессии абсолютно уверенно?

– Нет, уверенно мы себя никогда не можем чувствовать: меняется организм, меняется физиология, а значит, меняется и голос. Поэтому, конечно, всегда очень важно, чтобы кто-то из тех людей, которым мы доверяем, слышал нас свежим ухом. Конечно, я прислушиваюсь к мнению моего педагога Дмитрия Вдовина, но и в Европе есть какие-то люди, чье мнение для меня очень важно. Поскольку меняется голос, то и репертуар со временем тоже меняется. И если сегодня голос пока еще позволяет мне петь музыку Россини, то через какое-то время, думаю, я уже не смогу ее петь. Так что придется работать над собой, над голосом, менять репертуар.

– Но, я надеюсь, вы не мечтаете пока о “Трубадурах” и “Аидах”?

– Нет, об этом репертуаре я никогда не думал. Мне очень нравится мой, и есть еще много того, чего я пока не пел.

– Все бы ваши коллеги-тенора так рассуждали… А то у многих возникают серьезные проблемы, когда они бросаются в этот репертуар.

– Это проблема рынка, и здесь очень трудно устоять. Потому что публика не будет тебя слушать, скажем, в “Любовном напитке” двадцать лет подряд. Любой директор скажет: “Ты у меня спел уже в двух постановках “Любовного напитка” – спой теперь “Тоску” или “Кармен”.

– Но у вас все же хватает инстинкта самосохранения, чтобы отказываться от таких предложений?

– Наверное, и я не совсем глупый человек, и окружают меня умные люди, которым небезразлично мое вокальное долголетие. И агентство не давит на меня с репертуаром, а всегда ведет со мной диалог, интересуется тем, что бы я сам хотел исполнить. Или, к примеру, звонит мне агент: “Хочешь попробовать Вертера?” Я отвечаю, что готов попробовать, но при условии, чтобы это был маленький театр и с полным репетиционным периодом. И чтобы Шарлотту пела звезда. И мы это сделали в Италии, в Савоне. И Шарлоттой была Антоначчи.

– Что вы себе еще на ближайшие годы наметили?

– В декабре, как я уже говорил, у меня “Дочь полка”, которую я еще не пел. После этого будет партия Родриго в “Отелло” Россини. А в 2012 году у меня будет “Риголетто”, которого я также попросил сделать в небольшом театре. Мое агентство договорилось с Кельнской Оперой. Поэтому я уже сейчас начинаю включать в свои концерты арии из “Риголетто”, чтобы постепенно приноровить голос к этой партии.

– Как складываются ваши отношения с индустрией звукозаписи?

– Вся эта индустрия пребывает сегодня в довольно плачевном состоянии. И работает она иначе. Раньше, например, во времена молодости Паваротти и Доминго, чтобы певца взяла звукозаписывающая компания, он должен был уже сделать карьеру. Сегодня, напротив, многих раскручивают с помощью звукозаписи. С другой стороны, есть немало достойных и даже очень популярных певцов, практически не представленных в звукозаписи.

Сегодня рынок переполнен. Вы приходите в любой музыкальный магазин и видите на полке двадцать пять “Травиат”. Кому нужна двадцать шестая запись “Травиаты”? Тем более что запись на CD очень дорого стоит, потому что надо собрать звезд, хороший оркестр, арендовать студию, а потом еще вкладываться в рекламную кампанию, искать маркетинговый ход, чтобы эту двадцать шестую запись кто-то купил и послушал. Проще поступить так: поскольку театр сегодня режиссерский, ценится эффектная картинка – давайте делать live-запись на DVD. Комплект из трех CD вместе с буклетом обычно стоит 50 – 60 евро, а один DVD можно продавать за 20 евро, и запись его обойдется в десять раз дешевле. И сегодня мы имеем много DVD с живых спектаклей, которые очень хорошо продаются.

– Хватает ли у вас времени и сил интересоваться: а что там в других искусствах происходит?

– Времени, конечно, очень мало, тем более что у нас сейчас маленький ребенок – два с половиной года. И когда я возвращаюсь из театра, с репетиций, он меня ждет, просит с ним поиграть. Конечно, Настя, моя жена, мне помогает. Она тоже работает в мире оперы, в агентстве Эрнесто Палассио, которое представляет и Хуана Диего Флореса, и Элину Гаранчу, и Даниэлу Барчеллону. В свободное время мы любим путешествовать, кататься на машине по Европе. И в каждом городе мы ходим в музей вместе с нашим ребенком. Можно сказать, что он, еще когда был в животе у мамы, посещал с нами все галереи. Мы ходим также во все театры, и наш сын ходит с нами даже на драматические спектакли. Ему еще не было и двух с половиной, а он уже был в Театре Петра Фоменко, отсидел целый спектакль. Так что, думаю, артист у нас растет.

Также в рубрике:

© 2001-2010. Газета "Культура" - все права защищены.
Любое использование материалов возможно только с письменного согласия редактора портала.
Свидетельство о регистрации средства массовой информации Министерства Российской Федерации по делам печати, телерадиовещания и средств массовых коммуникаций Эл № 77-4387 от 22.02.2001

Сайт Юлии Лавряшиной;