Главная | Форум | Партнеры

Культура Портал - Все проходит, культура остается!
АнтиКвар

КиноКартина

ГазетаКультура

МелоМания

МирВеры

МизанСцена

СуперОбложка

Акции

АртеФакт

Газета "Культура"

№ 12 (7772) 14 - 20 апреля 2011г.

Рубрики раздела

Архив

2011 год
№1№2№3
№4№5№6
№7№8№9
№10№11№12
№13№14№15
№16№17№18
№19№20№21
№22№23№24
№25    
2010 год
2009 год
2008 год
2007 год
2006 год
2005 год
2004 год
2003 год
2002 год
2001 год
2000 год
1999 год
1998 год
1997 год

Счётчики

Театр

Между анимацией и реанимацией

“Счастье”. Александринский театр

Марина ДМИТРЕВСКАЯ
Фото Елизаветы СНАГОВСКОЙ
Санкт-Петербург


Сцена из спектакля
Что такое “Счастье” Андрея Могучего, сыгранное в Александринке, каждый понимает по-своему. Провокативная, избыточная эстетика современной авангардистской феерии, ничем не напоминающей старорежимный метерлинковский уют, разверзается на императорской сцене монументальными визуальными картинами (художник Александр Шишкин), полетами, хорами, многоплановой анимацией, дробится на бесчисленные визуальные арт-объекты и по определению не может не вызывать профессиональных споров. Кто-то после спектакля кричит: “Щастье!” – и готов безоговорочно умереть за эту театральную революцию, кто-то грустит по утраченной красоте и гармонии того времени, когда все “длинной вереницей пошли за синей птицей”, кому-то в спектакле – с избытком сценической поэзии, кому-то – острая ее нехватка...

При этом все понимают, что “Счастье” – несомненное театральное событие. Как всегда, Могучий родил зрелище будоражащее, вызывающее массу вопросов – и это точно к счастью.

Первый в их ряду лично для меня – вопрос: полезно ли детям думать о смерти и, конкретнее, о возможной смерти мамы? Не уверена, хотя, может быть, это мой личный опыт: единственное утро раннего детства, которое я помню по секундам, – утро смерти бабушки. А потом – надолго поселившийся холод от мысли, что когда-нибудь не будет и меня, а еще раньше мамы, ужас смерти, ставший навязчивой идеей, болезнью, детским неврозом. Страх за маму остался до конца ее жизни. Думаю, это один из главных детских страхов у каждого.

Я начинаю с этого, а не с эстетических свойств спектакля Могучего, потому что “Счастье” пронизано ощущением несчастья, оно говорит с детьми именно о возможной смерти как таковой и смерти мамы. Весь спектакль умирает в родах мать Митиль и Тильтиля, умирает потому, что противная сварливая девочка Митиль эгоистически не хотела братика и теперь, в страшных снах, должна понять истинные ценности, искупить свою вину и понять, что “счастье – это любовь”. В дом приезжает картонная скорая (потом она “оживает” и тревожно едет по городским улицам в видеореальности); врачи – с одной стороны нарисованные, плоскостные, с другой – настоящие, живые; на первом плане долго маячит реанимационная каталка; к царице Ночи Митиль летит, забравшись в урну с прахом (правда, анимированная урна из крематория становится ракетой, но все равно…); по сцене ездят каталки со скелетами…Словом, все жизни, свершившие свой круг, участвуют в этой могучей театральной феерии, где на самом деле много и смешного, но ужас потери мамы висит страшным “предлагаемым” обстоятельством. И поскольку никогда не знаешь, чего ждать от Могучего и постмодерна, то думаешь не об обрушивающихся на тебя высоких театральных технологиях и не о качестве анимации, а о качествах современной реанимации: вдруг режиссер захочет сказать, что они работают плохо и мама умрет?

Одним словом, “Счастье” – саспенс, сделанный при этом по законам новогодней сказки, вольно пользующийся мотивами Метерлинка (текст А.Могучего и Константина Филиппова). Это история о том, как в новогоднюю ночь семейка дровосека (страшненькие Митиль, Тильтиль и их родители – нелюди, огромные клоунские фигуры, словно вылепленные из пластилина кривыми ручонками) выгоняет из комнаты залетевшую птицу, распевая при этом на все лады, что птица в доме – плохая примета (музыка Александра Маноцкова). Мама неожиданно начинает рожать, приезжает “скорая” с докторами и увозит ее, а детям, оставленным на попечении появившейся с колосников неприятной лыжницы фрекен Свет, снится сон о том, что надо спасти птицу от кошки Фроси, помощницы Ночи. Это фабула.

Сценическая феерия, коллажно использующая проекцию, анимацию, больших и маленьких, плоских и объемных кукол, маски, – на самом-то деле попытка поговорить с детьми о сущностном и интимном, но разговор этот режиссер предлагает вести на современном языке, с визуальными цитатами из детской поп-культуры, в знакомой компьютерной стилистике Масянь и, как говорят знатоки, в контексте (вдох) “Миядзаки-Уайльда-Мураками-Наката-Симпсонов-НОМ” (выдох). Я не в контексте, так что чего-то не улавливаю. И лично для меня, при огромном уважении к Могучему и его мастерству, остается открытым вопрос: должен ли театр лексически встраиваться в неживую эстетику прочих искусств (назовем ее условно “3D”) и рождать новую театральную реальность из фактур нетеатральных, или все-таки живое искусство может (должно) включать ребенка в пусть незнакомый, но ДРУГОЙ эстетический мир, противопоставляя, условно говоря, живую свечку в темноте сцены мощному неживому виртуальному миру? И вообще – с детьми ли хотел поговорить режиссер, или самому Могучему хотелось поиграть в дорогие игрушки?

“Счастье” берет лишь несколько метерлинковских мотивов. Новый текст, признаюсь, довольно вял, ощущение, что репетиционные импровизации лексически и ритмически плохо обработаны. Рыхлый, необразный вербальный ряд к тому же грешит архаичным морализаторством: кто чего не понял – в последнем акте проговорим “ротом” по многу раз. А уж “треплевщина”, которую гонит персонаж Пространство Семена Сытника, папа Дня и Ночи, – и вовсе какая-то пурга.

Когда-то в юности в “Синей птице” больше всего мне запомнилось место, когда покойные дедушка и бабушка в царстве мертвых говорят детям, что когда их вспоминают – они оживают. В “Счастье” Александринки и живой мир – неживой, и умершие предки — на редкость неприятные тетки в инвалидных колясках, с неживыми руками-ногами, и обрамляет спектакль шествие неких “слепых” в черных похоронных костюмах. Они разбредаются по залу, изрекая философические экзистенции, а заодно объявляя о наступлении антракта и приглашая детей в буфет поесть конфет (елочная стилистика смешана в “Счастье” с эстетикой символистского спектакля). Эти слепцы – души шкафа, корвалола, телевизора… Почему душа обретает именно геронтологические характеристики, сказать не возьмусь, и если со слепой душой телевизора можно смириться, то за искристый корвалол становится даже как-то обидно…

Могучий задействовал в спектакле всю труппу. Старший мужской состав – души вещей, старший женский – умершие прабабушки, молодежь обслуживает реанимацию. Все вместе в финале-апофеозе многоголосо поют о счастье, выстроившись мужским и женским хорами, тот и этот свет соединяются – как колонны на счастливой первомайской демонстрации.

Но вообще-то “Счастье” – спектакль про очеловечивание. Здоровенные неживые болваны, постепенно снимая мощные клеенчатые лапы, рукава, штаны и ступни, обретают человеческие руки ноги, лица наконец. Дети становятся людьми, приняв на себя (хотя бы во сне) страдания, ответственность за нерожденного брата и страх за маму.

Этот путь явственнее всех проходит Митиль (блистательная Янина Лакоба). В начале спектакля она – роскошная клоунесса (Анвар Либабов и “Лицедеи” могут отдыхать), эта вредная Митиль капризничает, нелепо задирает юбку, канючит и пищит. Отвратительная, сварливая и эгоистичная, смешная девочка из пластилина. И вот в третьем акте (самом сильном и целостном), когда Митиль попадает в царство Ночи, Могучий “отключает” все постановочные технологии и оставляет на пустой темной сцене, на трубе крематория странное, некрасивое, маленькое, нелепое существо, умоляющее Вселенную, чтобы мама и братик остались живы. “Готова ли ты отдать все, что я попрошу?” – спрашивает Ночь, и Митиль сперва уморительно торгуется, пытаясь хитро подсунуть свое “богатство”, а на самом деле барахлишко: “фламики”, жвачки, мамину помаду светленькую, очень симпатичную… Но выясняется, что эта система ценностей не проходит, нужно отдать свою жизнь, свою птицу. Перед девочкой встает экзистенциальный трагический выбор. И она его делает.

Но вот в чем штука: эта острая, трагикомическая сцена невольно доказывает, что дорогостоящая феерия эмоционально действует куда меньше, чем живой актер в пустом пространстве… Может быть, для этого и нужны были Могучему все постановочные навороты, все сценические “фламики и помады светленькие, очень симпатичные”, чтобы стало понятно, что Синяя птица, душа театра, – не в них?..

Также в рубрике:

ТЕАТР

ПРОЕКТ

Главная АнтиКвар КиноКартина ГазетаКультура МелоМания МирВеры МизанСцена СуперОбложка Акции АртеФакт
© 2001-2010. Газета "Культура" - все права защищены.
Любое использование материалов возможно только с письменного согласия редактора портала.
Свидетельство о регистрации средства массовой информации Министерства Российской Федерации по делам печати, телерадиовещания и средств массовых коммуникаций Эл № 77-4387 от 22.02.2001

Сайт Юлии Лавряшиной;